После резкого ужесточения интернет‑блокировок и масштабной борьбы с VPN российские власти столкнулись с волной критики даже со стороны людей, которые прежде избегали публичных высказываний о политике. Многие впервые после начала большой войны с Украиной всерьез задумались об эмиграции. Политологи указывают, что режим впервые за последние годы оказался на пороге серьезного внутреннего конфликта: цифровые запреты вызывают раздражение у технократов, части бюрократии и значительной доли политической элиты.
Крушение привычного цифрового уклада
Признаков системных проблем у действующей модели управления накопилось заметно больше, чем раньше. Рост числа запретов стал привычным, но за последние недели новые ограничения начали вводить с такой скоростью, что общество просто не успевает к ним адаптироваться. И главное — они все чаще напрямую затрагивают повседневную жизнь практически каждого пользователя.
За два десятилетия россияне привыкли к удобной цифровой инфраструктуре. Многие услуги и товары можно было получить быстро и относительно качественно, пусть и на фоне усиливающегося контроля. Даже военные ограничения сначала слабо сказались на бытовом комфорте: заблокированные зарубежные соцсети были не столь массовыми, популярные сервисы продолжают использовать через VPN, а часть аудитории просто мигрировала в другие мессенджеры.
Теперь же за считаные недели привычная цифровая среда начала разрушаться. Сначала участились продолжительные сбои мобильного интернета, затем под блокировки попали популярные мессенджеры, пользователей стали активно переводить в государственный сервис MAX, а вслед за этим начались масштабные удары по VPN. Телевизионная пропаганда заговорила о пользе «цифрового детокса» и необходимости «возвращения к живому общению», но подобные тезисы плохо воспринимаются в глубоко цифровизированном обществе.
Политические последствия этой кампании не до конца понятны даже в самой системе. Инициатива идет от силовых структур, у нее почти нет продуманного политического сопровождения, а исполнители на более низких уровнях власти нередко относятся к новым запретам скептически. Решения одобряются на самом верху, но без погружения в технические и социальные нюансы происходящего.
В итоге курс на форсированное ужесточение интернет‑контроля сталкивается с осторожным саботажем в бюрократической вертикали, открытой критикой даже среди лояльных системе комментаторов и явным недовольством бизнеса, местами перерастающим в панику. Дополнительное раздражение вызывают регулярные и масштабные сбои: действия, которые еще вчера казались элементарными — оплата картой, онлайн‑перевод или видеозвонок, — внезапно оказываются невозможными.
Кто конкретно несет ответственность за происходящее, для рядового пользователя значения почти не имеет. В массовом восприятии картинка такова: интернет работает с перебоями, сообщения и видео не отправляются, связи нет, VPN постоянно «падает», банковской картой не расплатиться, деньги невозможно снять. Технические неполадки иногда удается устранить, но страх перед повторением сбоев сохраняется.
Нарастание недовольства накануне выборов
Общественное раздражение усиливается всего за несколько месяцев до выборов в Государственную думу. Речь не о том, сумеют ли власти обеспечить нужный им результат — в этом сомневается мало кто, — а о том, как провести голосование без серьезных сбоев и вспышек недовольства, когда информационный нарратив плохо контролируется, а ключевые инструменты давления находятся в руках силовиков.
Кураторы внутренней политики, которые заинтересованы в продвижении госмессенджера MAX и политически, и финансово, привыкли работать через Telegram, его разветвленные сетевые структуры и устоявшиеся за годы правила игры. Практически вся электоральная и значительная часть информационной коммуникации выстроена именно там.
Госмессенджер MAX, напротив, прозрачен для спецслужб. Вся информационно‑политическая активность в нем, нередко связанная и с коммерческими интересами, легко контролируется. Для представителей власти это означает не только привычную координацию с силовым блоком, но и резкий рост собственной уязвимости перед спецслужбами: каждое слово, сделка или договоренность могут быть использованы против них.
Когда «безопасность» подрывает безопасность
Постепенное подчинение внутренней политики силовым структурам началось давно, но формально за выборы и политическое управление все еще отвечает внутриполитический блок администрации президента. Там, при всей настороженности к зарубежным платформам, явно раздражены методами, которыми силовые ведомства ведут борьбу с интернет‑сервисами.
Кураторов внутренней политики тревожит прежде всего непредсказуемость. Их возможности влиять на развитие событий сокращаются, ключевые решения, определяющие отношение общества к власти, все чаще принимаются без их участия. Дополнительную неопределенность вносит и отсутствие ясности с военными целями в Украине и внешнеполитическими шагами руководства страны.
Планировать кампанию в таких условиях практически невозможно: очередной технический коллапс или резкий запрет может в любой момент радикально изменить настроения в обществе, а также осложнить саму процедуру голосования. В этих обстоятельствах фокус смещается в сторону административного принуждения, а идеологическая работа и тонкая настройка нарративов отходят на второй план. Тем самым уменьшается и влияние политических кураторов.
Война дала силовому блоку мощный аргумент: под прикрытием заботы о «национальной безопасности» он получил возможность продавливать все более жесткие решения. Но чем дальше, тем очевиднее, что этот подход подрывает безопасность в более конкретном, повседневном смысле. Защита абстрактного «государства» осуществляется за счет риска для жителей приграничных регионов, предпринимателей, чиновников.
В жертву цифровому контролю фактически приносятся жизни людей, которые вовремя не получают оповещения об обстрелах, интересы военных, сталкивающихся с перебоями связи, и малый бизнес, которому без онлайновой рекламы и дистанционных продаж становится трудно выживать. Даже задача проведения контролируемых, но убедительных выборов, напрямую связанная с выживанием политического режима, отодвигается на второй план по сравнению с целью установить максимально жесткий контроль над интернет‑пространством.
Так формируется парадоксальная ситуация: не только общество, но и отдельные группы внутри самой власти начинают чувствовать себя более уязвимыми именно из‑за постоянного расширения государственного контроля. После нескольких лет войны в системе практически не осталось противовесов силовому блоку, а роль высшего руководства все больше напоминает лишь формальное одобрение действий «профессионалов».
Публичные заявления руководства страны ясно показывают: силовые структуры получили политический карт‑бланш на новые запреты. Одновременно эти высказывания подчеркивают, насколько далеки первые лица от реального понимания цифровой сферы и не стремятся разбираться в деталях.
ФСБ против технократов: кто кого?
При всем доминировании силовиков институциональная конструкция российского режима в целом сохраняет довоенный облик. Влиятельные технократы продолжают определять экономическую политику, крупные корпорации остаются ключевым источником бюджетных поступлений, а внутриполитический блок расширил свое влияние и за пределами страны. Курс на тотальный цифровой контроль реализуется без их согласия и зачастую вопреки их интересам.
Отсюда возникает базовый вопрос: кто кого в итоге подчинит. Сопротивление со стороны элиты подталкивает силовиков к еще более жестким действиям, вынуждая усиливать давление и ускорять перестройку системы под себя. Публичные возражения даже лояльных фигур рискуют обернуться очередными показательно жесткими репрессивными шагами.
Дальнейшая развязка во многом зависит от того, перерастет ли это давление в более масштабное внутриэлитное сопротивление — и смогут ли силовые структуры его подавить. Неопределенности добавляет и растущее убеждение в слабости высшего руководства: оно не предлагает ясного пути ни к миру, ни к победе, слабо ориентируется в происходящем внутри страны и все чаще уклоняется от прямого вмешательства в конфликты между ведомствами.
Сила была главным ресурсом верховной власти. Ослабление этого ресурса делает ее менее нужной всем — включая сами силовые структуры. На этом фоне борьба за новую конфигурацию воюющей России входит в более острую фазу.
