Война в Иране показала пределы влияния России и уязвимость позиции Кремля

Военный конфликт вокруг Ирана стал моментом истины для Кремля, обнажив реальные масштабы российского влияния в мире.

Российский президент Владимир Путин оказался практически незаметным участником иранского кризиса, лишь изредка комментируя происходящее и не влияя на ход событий. Это наглядно демонстрирует реальное ослабление роли Москвы на международной арене – в резком контрасте с агрессивной риторикой российских официальных лиц.

Ситуация вокруг Ирана закрепляет образ современной России как державы второго эшелона, которую внешние события формируют сильнее, чем она способна формировать их сама. При этом страна остается потенциально опасным игроком, но всё чаще отсутствует там, где заключаются ключевые глобальные сделки.

Спецпредставитель президента РФ Кирилл Дмитриев активно использует жесткую риторику в адрес западных союзников на фоне напряжённости с США, которые ведут переговоры о будущем отношений с Москвой и путях урегулирования войны в Украине.

Так, он заявлял, что «Европа и Великобритания будут умолять о российских энергоресурсах», а также называл британского премьера Кира Стармера и других европейских лидеров «разжигателями войны» и «лидерами хаоса». Заместитель председателя Совета безопасности РФ Дмитрий Медведев транслирует схожие послания в ещё более резкой форме.

Задача подобных заявлений очевидна: льстить представлению о «одностороннем» подходе США, умалять роль Лондона, Парижа и Берлина и раздувать любые видимые трещины внутри НАТО. Однако реальные показатели положения самой России выглядят куда менее обнадеживающе.

По оценке Центра Карнеги Россия–Евразия, экономика страны оказалась в критическом состоянии, а война против Украины превратилась в затяжной и крайне дорогой конфликт, последствия которого общество может так и не преодолеть. Институт исследований безопасности ЕС описывает отношения Москвы и Пекина как глубоко асимметричные: Китай обладает куда большей свободой манёвра, а Россия выступает младшим и зависимым партнёром.

При этом союзники по НАТО, как показала ситуация вокруг Ирана, способны открыто не соглашаться с позицией Вашингтона, что вызывало раздражение у президента США Дональда Трампа. Вопрос, могла бы Москва позволить себе аналогичный отказ Пекину, остаётся риторическим.

Европейская комиссия отмечает, что зависимость Евросоюза от российского газа сократилась с 45% импорта в начале войны до 12% к 2025 году, а сам ЕС принял курс на поэтапный отказ от оставшихся поставок. Тем самым был радикально ослаблен главный энергетический рычаг Москвы, действовавший десятилетиями. На этом фоне агрессивная риторика Дмитриева и Медведева в адрес Европы выглядит скорее проекцией собственных уязвимостей.

Российские официальные лица заявляют о слабости Британии, Франции и Германии, тогда как факты говорят об обратном: именно Россия увязла в войне в Украине, ограничена в отношениях с Китаем и фактически исключена из энергетического будущего Европы. Громкие высказывания Кремля не подтверждают силу – они подчеркивают уязвимость страны.

Одной из ключевых особенностей нынешнего иранского кризиса стало то, что именно Пакистан сыграл значимую роль в достижении соглашения о прекращении огня и взял на себя подготовку следующего раунда переговоров. Основные дипломатические контакты проходят через Исламабад, а не через Москву.

Россия не оказалась в центре этих усилий, даже несмотря на то, что Иран остаётся одним из немногих близких партнёров Москвы на Ближнем Востоке и столкнулся с экзистенциальными вызовами. Кремль оказался в положении внешнего наблюдателя, а не незаменимого посредника.

У Москвы нет достаточного авторитета и доверия, чтобы претендовать на роль кризисного модератора. Вместо этого она выступает стороной с ограниченными возможностями влияния и собственными интересами, но без ключевого голоса за столом переговоров.

Сообщения о том, что Россия передавала Ирану разведданные для ударов по американским целям, в Белом доме восприняли без особого внимания – не потому, что это было заведомой ложью, а потому, что подобная активность мало меняла ситуацию на земле. Подписанное в январе 2025 года соглашение о стратегическом партнёрстве Москвы и Тегерана также не стало полноценным пактом о взаимной обороне, что фактически отражает неспособность сторон гарантировать друг другу реальную военную поддержку.

Единственный заметный аргумент в пользу усиления позиций России в нынешнем кризисе носит прежде всего экономический характер. Доходы Москвы увеличились на волне роста цен на нефть после нарушений поставок в Персидском заливе и решения США смягчить санкции против российского экспорта углеводородов.

До этого поступления валюты от внешней торговли резко сокращались, бюджетный дефицит становился политически чувствительным, а расчёты показывали, что эскалация вокруг Ирана фактически удвоит налоговые нефтяные поступления России в апреле – до примерно 9 млрд долларов. Для бюджета это стало заметным облегчением.

Однако такая ситуация не свидетельствует о глобальном первенстве. Возможность извлечь прибыль из решений других стран – это оппортунизм, а не проявление структурного влияния. Государство, чьи доходы растут вследствие изменения политики Вашингтона, само не формирует правила игры, а лишь случайным образом выигрывает от чужих шагов. И эта конъюнктура столь же легко может развернуться в противоположную сторону.

Куда более серьёзной проблемой для Кремля становится сужающееся пространство для манёвра в отношениях с Китаем. Аналитики Института исследований безопасности ЕС говорят о «ярко выраженном разрыве в зависимости», который обеспечивает Пекину асимметричную стратегическую гибкость.

Китай способен относительно быстро корректировать курс, если издержки растут, и диверсифицировать связи. Россия же, напротив, располагает куда меньшими возможностями давления: она всё сильнее зависит от китайских товаров и рынков, особенно с учётом ориентации на поставки подсанкционной нефти в Пекин для финансирования войны в Украине.

Такое положение дел разрушает упрощённые представления об «антизападной оси», где Россия и Китай якобы выступают равноправными партнёрами. На практике Москва – более стеснённая сторона, чьи внешнеполитические свободы ограничены зависимостью от Пекина.

Ожидается, что подобная иерархия станет ещё заметнее на фоне перенесённого визита Дональда Трампа в Китай, назначенного на середину мая. Для Пекина приоритетом остаются стабильные отношения с Соединёнными Штатами – главным соперником и одновременно ключевым партнёром по торговле и инвестициям.

Стратегическое сотрудничество с Россией, хотя и остаётся важным элементом внешней политики Китая, всё же вторично по сравнению с управлением отношениями с США, от которых напрямую зависят ключевые интересы Пекина: Тайвань, Индо‑Тихоокеанский регион, глобальные рынки и доступ к капиталу. Россия, чьи важнейшие внешние связи в значительной мере зависят от решения Китая, объективно не занимает вершину мировой иерархии – она действует в рамках чужих ограничений.

При этом у Путина всё ещё остаются инструменты давления, пусть они и не меняют общую архитектуру мирового порядка. Россия способна усиливать гибридное давление на страны НАТО через кибератаки, вмешательство в политические процессы, экономическое принуждение и эскалацию угрожающей риторики, включая более частые намёки на ядерный фактор.

Москва может пытаться нарастить военное давление в Украине на фоне текущего наступления и дипломатического тупика, в том числе более активно демонстрируя новейшие образцы вооружений, такие как гиперзвуковые системы. Также остаётся возможность углубления скрытой поддержки Ирана, что способно увеличить издержки для США, хотя подобные шаги могут перечеркнуть возможные договорённости по Украине и санкционному режиму.

Такие действия представляют собой реальные угрозы, но по сути являются тактикой «спойлера» – поведения игрока, который мешает другим и повышает цену чужих решений, не обладая достаточной мощью, чтобы навязать собственную повестку и добиться желаемых изменений за счёт подавляющей экономической или военной силы.

У президента России остаются определённые «карты» на руках, однако это арсенал участника со слабой позицией за столом, который вынужден полагаться на блеф и провокации, а не на способность диктовать правила игры.

Тем временем последствия войны против Украины продолжают ударять по российской энергетике. Масштабные атаки украинских ударных беспилотников уже привели к рекордному падению добычи нефти в России. По оценкам, в апреле производство могло снизиться на 300–400 тысяч баррелей в сутки по сравнению со средними показателями первых месяцев года.

Если сравнивать с уровнем конца 2025 года, общее сокращение добычи, по ряду прогнозов, может достигать 500–600 тысяч баррелей в сутки, что усиливает нагрузку на бюджет и подрывает устойчивость сырьевой модели экономики.

Дополнительным фактором давления становятся обсуждаемые в Евросоюзе ограничения на въезд в европейские страны для граждан России, принимавших участие в боевых действиях против Украины. Соответствующие предложения планируется вынести на обсуждение Европейского совета летом, что может привести к новым персональным и визовым ограничениям.