«Интернет — это уже не роскошь»: как блокировки и отключения связи меняют жизнь российских подростков

В России блокировки интернет‑сервисов и регулярные отключения связи сильнее всего бьют по подросткам. Для них доступ в сеть — базовая часть жизни: обучение, общение с друзьями, музыка, игры и связь с миром. Подростки из разных городов рассказали, как изменилась их повседневность после введения «белых списков», замедления и блокировки популярных платформ и мессенджеров.

За последний год блокировки стали ощущаться намного сильнее. Появилось чувство изоляции, тревога и раздражение. Тревожно от того, что непонятно, какие сервисы отключат дальше. Раздражение — от осознания, что решения принимают люди, для которых интернет не так важен, как для моего поколения.

Когда приходят уведомления о воздушной опасности, на улице интернет перестает работать — ни с кем не связаться. Я пользуюсь неофициальным клиентом для мессенджера, который Apple помечает как потенциально вредоносный, и это пугает, но другого устойчиво работающего варианта у меня просто нет.

Приходится постоянно переключать VPN: включить, чтобы зайти в TikTok, отключить — чтобы открыть VK, снова включить — ради YouTube. Это вечная рутина, которая ужасно раздражает. Плюс теперь блокируют и сами VPN‑сервисы, их постоянно приходится менять.

Замедление и ограничения на YouTube особенно больно ударили. Я выросла на этой платформе — это мой главный источник информации. Когда его начали ограничивать, было ощущение, что у меня хотят отнять часть жизни. Тем не менее я продолжаю смотреть видео и в YouTube, и в телеграм‑каналах.

Сложнее стало и с музыкой. Из‑за новых законов целые треки исчезают из легальных российских сервисов. Приходится искать их на других площадках — в том числе на зарубежных, с оплатой через обходные способы.

Иногда блокировки напрямую мешают учебе. Когда работают только «белые списки», не открываются даже привычные образовательные сайты — у меня, например, однажды не загружался ресурс с заданиями к ЕГЭ.

Особенно обидно было, когда заблокировали Roblox. Для меня это была важная часть социализации: там появились друзья, с которыми потом пришлось переносить общение в мессенджеры. Даже с VPN игра работает плохо.

При этом полностью отрезанной от информации я себя не чувствую. Наоборот, сейчас в ленте TikTok и запрещенной в России соцсети с фотографиями стало больше контента из других стран — Франции, Нидерландов и так далее. Люди активнее ищут зарубежные видео, появляется больше разговоров о мире и попыток наладить общение.

Для моего поколения обход блокировок стал базовым навыком. Все пользуются сторонними сервисами и не спешат переходить в государственные мессенджеры. Мы даже обсуждали с друзьями, как будем держать связь, если заблокируют вообще всё — доходило до идей общаться через Pinterest. Старшему поколению, наоборот, проще смириться и уйти в то, что официально разрешено.

При этом я почти не верю, что кто‑то из моих знакомых вышел бы на акции против блокировок. Обсуждать — да, но действовать — это другой уровень, тут уже возникает страх за безопасность.

В школе нас пока не заставляют переходить в отечественный мессенджер, но есть ощущение, что давление может появиться при поступлении в вуз. Один раз мне всё же пришлось установить это приложение, чтобы узнать результаты олимпиады: я указала чужую фамилию, запретила доступ к контактам и сразу всё удалила. Ощущение небезопасности там никуда не девается — слишком много разговоров о возможной слежке.

Кажется, что дальше блокировок будет только больше. Говорят о попытках полностью перекрыть VPN. Тогда обходные пути искать станет все сложнее — возможно, придется уходить в VK и обычные SMS, пробовать малоизвестные мессенджеры. Это будет непривычно, но я понимаю, что смогу адаптироваться.

Я хочу стать журналистом, поэтому стараюсь читать разные медиа, следить за мировой повесткой и смотреть познавательный контент. Даже в нынешних условиях, как мне кажется, можно реализовать себя в профессии — ведь журналистика бывает не только политической.

При этом я представляю свое будущее в России. У меня нет опыта жизни за границей, зато есть сильная привязанность к родной стране. Думать о переезде я стала бы только в случае какого‑то глобального конфликта или резкого ухудшения ситуации. Пока я верю, что смогу адаптироваться к происходящему.

Сейчас телеграм для меня — центр жизни: там и новости, и общение, и учебные чаты с одноклассниками и учителями. При этом полностью отрезанным от интернета я себя не чувствую: все вокруг освоили обход блокировок — школьники, учителя, родители. Это стало частью повседневной рутины. Я даже думал поднять собственный сервер, чтобы не зависеть от сторонних VPN, но пока не дошли руки.

Тем не менее ограничения ощущаются постоянно. Чтобы послушать музыку на заблокированном сервисе, нужно сначала включить один сервер, затем другой. Потом, чтобы открыть банковское приложение, VPN надо отключать — иначе оно просто не запускается. В итоге целый день дергаешь настройки туда‑сюда.

В учебе проблемы возникают, когда в городе почти каждый день отключают интернет. Электронный дневник, который не входит в «белые списки», перестает работать, а бумажных дневников у нас давно нет. Домашнее задание обсуждается в школьных чатах в телеграме, там же публикуют расписание. Но когда мессенджер работает через раз, легко пропустить урок или получить плохую оценку просто потому, что ты не видел задание.

Особенно абсурдным кажется официальное объяснение блокировок: говорят, что это ради борьбы с мошенниками и ради безопасности. Но мошенники давно ушли и в «разрешенные» сервисы. Смысл таких мер не ясен. Еще есть заявления региональных чиновников в духе: «Вы слишком мало делаете, поэтому свободного интернета у вас не будет». Это сильно давит.

Со временем к ограничениям привыкаешь и начинаешь воспринимать их как фон. Но иногда все равно бесит, что, чтобы просто написать другу или поиграть, нужно включать VPN, прокси и еще кучу всего.

Самое тяжелое — осознание, что нас постепенно отрезают от внешнего мира. У меня был друг из Лос‑Анджелеса, общение с ним стало гораздо сложнее. Тогда ощущаешь не только бытовые неудобства, а настоящую изоляцию.

О призывах выйти на акции против блокировок я слышал, но ни я, ни мои друзья участвовать не собирались. Большинство моего окружения — подростки, которые сидят в Discord, играют и общаются благодаря обходу ограничений. Им не до политики, и в целом есть ощущение, что происходящее их как будто не касается.

Будущее я планирую без особого оптимизма. Заканчиваю 11‑й класс, хочу поступить хотя бы куда‑то. Выбрал специальность гидрометеоролога довольно прагматично — у меня лучше всего получается география и информатика. Но есть тревога, что в конкурсе на поступление сыграют роль льготы и квоты для семей участников боевых действий, и шансов у меня станет меньше.

После учебы планирую зарабатывать в бизнесе, а не по специальности — рассчитываю на связи. Про переезд за границу думал раньше, сейчас максимум рассматриваю Беларусь — как более простой и дешевый вариант. В целом же мне комфортнее в России: знакомый язык, люди, понятные правила. Уехать я бы решил только в случае персональных ограничений, вроде статуса «иностранного агента» или чего‑то подобного.

За последний год в стране, по моим ощущениям, стало хуже. Кажется, что дальше будет только жестче — пока не произойдет что‑то кардинальное «сверху» или «снизу». Люди недовольны, обсуждают это, но дело до реальных действий не доходит — всем страшно. Если представить, что перестанут работать VPN и любые обходы, жизнь сильно изменится. Это будет уже не нормальная жизнь, а существование — но, скорее всего, и к этому люди постепенно привыкнут.

Телеграм и другие сервисы давно стали не дополнительной опцией, а минимальным набором, без которого сложно провести день. Особенно тяжело, когда вне дома для входа в привычные приложения приходится что‑то включать, настраивать, переключать.

Эмоционально все это вызывает в первую очередь раздражение, но еще и тревогу. Я много занимаюсь английским, общаюсь с ребятами из других стран. Когда они спрашивают о ситуации в России и о проблемах с интернетом, становится странно от осознания, что где‑то люди даже не представляют, зачем нужен VPN для каждого второго действия в телефоне.

За последний год все стало хуже, особенно после начала отключений интернета на улице. Перестаёт работать не одно приложение, а вообще все: выходишь из дома — и связи просто нет. На любые действия теперь уходит больше времени. Не всегда удается подключить обходные инструменты с первого раза: приходится переходить в VK или другие соцсети, но там есть далеко не все, с кем я общаюсь через телеграм. В итоге как только уходишь из дома, часть общения рушится.

VPN и другие обходные инструменты тоже нестабильны. Бывает, есть буквально одна лишняя минута, чтобы что‑то сделать, — запускаешь подключение, а оно не работает ни с первой, ни со второй, ни с третьей попытки.

При этом включение VPN стало уже автоматическим движением. Он у меня привязан к системной кнопке, я даже не замечаю, как включаю его. Для телеграма настроены прокси и дополнительные серверы: сначала я проверяю, какой из них «завелся», если ничего не подключается — отключаю и перехожу на VPN.

То же самое с играми. Например, чтобы поиграть в Brawl Stars, мне приходится переключать DNS‑сервер в настройках телефона. Со временем это стало такой же привычкой, как достать телефон из кармана.

Учебе блокировки мешают сильно. На YouTube полно учебных видео, но VPN сначала плохо с ним работал. Я готовлюсь к олимпиадам по обществознанию и английскому, постоянно смотрю лекции или включаю их фоном. На планшете, который я использую для учебы, видео часто грузятся с огромными задержками или не открываются вообще. В итоге вместо того, чтобы сосредоточиться на материале, я думаю о том, как вообще до него добраться. Российские аналоги, вроде RuTube, нужного контента просто не содержат.

В качестве развлечений я смотрю на YouTube блоги, в том числе о путешествиях, и слежу за американским хоккеем. Раньше получалось смотреть только записи, теперь появились русскоязычные трансляции, но их тоже приходится ловить с задержкой.

Мои ровесники в целом хорошо умеют обходить блокировки, но многое зависит от личной мотивации. Старшему поколению иногда сложно даже с базовыми функциями смартфона, не говоря уже о прокси и DNS. Мама, например, просит меня настраивать ей VPN и объяснять всё пошагово. Среди подростков уже почти все знают, как получить доступ к заблокированным ресурсам — кто‑то сам пишет скрипты, кто‑то учится у друзей. Взрослые не всегда готовы тратить на это силы: если информация нужна, они обращаются к детям.

Если представить, что перестанет работать вообще всё, это будет как страшный сон. Я даже не знаю, как смогу общаться с некоторыми людьми из‑за границы — особенно когда речь не о соседней стране, а, например, об Англии. Станет ли дальше сложнее обходить блокировки — сказать трудно. С одной стороны, ограничения могут ужесточиться; с другой — появляются новые решения, о которых раньше никто не думал, как это было с прокси для телеграма.

О протестах против блокировок в марте я слышала, но ни я, ни мое ближайшее окружение не готовы участвовать. Мы еще учимся здесь, многие собираются жить в России и дальше. Страшно, что один выход на акцию может закрыть десятки возможностей. Особенно пугает, когда видишь истории девушек примерно моего возраста, которые после участия в протестах вынуждены уезжать и начинать всё с нуля в другой стране.

Я думаю об учебе за границей, но бакалавриат хотела бы получить в России. С детства мечтала пожить в другой стране, поэтому много учила языки. Меня манит возможность увидеть, как можно жить по‑другому, но до конца представить эту жизнь все равно сложно.

Очень хочется, чтобы в России изменилась ситуация и с интернетом, и в целом. Люди не могут спокойно относиться к войне, когда на фронт уходят их близкие. Это влияет на восприятие всего, что происходит вокруг, и на желание искать информацию за пределами официальной повестки.

Официально говорят, что интернет отключают из‑за внешних угроз, но по тому, какие именно ресурсы блокируются, видно другое — будто цель в том, чтобы люди меньше говорили о проблемах. Иногда я сижу и думаю: мне 18, я взрослею, и совершенно непонятно, как жить дальше. Хочется верить, что все это когда‑нибудь закончится, но на горизонте пока не видно никаких признаков.

В быту блокировки ощущаются постоянно. Мне уже пришлось сменить множество VPN — они один за другим прекращали работу. Когда выхожу гулять и хочу просто послушать музыку, внезапно обнаруживается, что нужных треков в легальных сервисах нет. Тогда приходится включать VPN, открывать YouTube и держать экран включенным. Из‑за этого я стала реже слушать некоторых артистов — проходить весь этот путь каждый раз просто нет сил.

С общением пока удается справляться. С некоторыми знакомыми мы перенесли переписку в VK, хотя раньше я почти не пользовалась этой соцсетью. Пришлось адаптироваться к новой платформе, лента которой зачастую забита жестким или случайным контентом.

На учебный процесс ограничения влияют очень сильно. На уроках литературы мы часто пользуемся электронными версиями произведений, но в дни, когда включаются «белые списки» или падает интернет, ни одна онлайн‑книга не открывается. Приходится идти в библиотеку, искать печатные тома, и это заметно замедляет занятия. Доступ к некоторым учебным материалам стал сильно сложнее.

Онлайн‑занятия практически развалились. Преподаватели часто занимались с нами дополнительно по видеосвязи через телеграм, бесплатно. В какой‑то момент это стало невозможно: занятия отменялись, никто не понимал, где теперь созваниваться. Начались эксперименты с разными приложениями и малоизвестными мессенджерами, но стабильного решения не появилось. В итоге у нас по три параллельных чата — в телеграме, WhatsApp и VK, и каждый раз приходится проверять, что из этого сейчас работает, чтобы просто узнать домашнее задание.

Я готовлюсь поступать на режиссуру, и когда мне дали список литературы, оказалось, что найти многие книги почти невозможно. Зарубежные теоретики XX века отсутствуют и в легальных электронных сервисах, и в открытом доступе. На маркетплейсах они стоят намного дороже, чем кажутся оправданным. Недавно увидела новости, что из продажи могут убрать некоторых современных зарубежных авторов, которых я как раз собиралась читать, — и теперь даже не понятно, успею ли я купить их книги.

Большую часть свободного времени я провожу на YouTube, смотрю комиков и авторские шоу. Сейчас у многих из них есть только два пути: либо они получают клеймо «нежелательных» или «иностранных агентов», либо уходят на российские платформы, которые я принципиально не смотрю. Для меня такие авторы просто исчезают.

Моим ровесникам несложно обходить блокировки, а те, кто младше, иногда справляются еще лучше. Когда в 2022 году ограничили TikTok, ребята среднего школьного возраста без проблем ставили модифицированные версии приложений, искали инструкции в сети. Мы же чаще помогаем взрослым: настраиваем им VPN, показываем, что нажимать. Учителям это дается тяжело, им нужно буквально показывать все по шагам.

У меня самой сначала был один популярный бесплатный VPN, но в день, когда он окончательно перестал работать, я потерялась в городе: не могла открыть карты и связаться с родителями. Пришлось идти в метро и подключаться к Wi‑Fi. Потом я стала менять регион в магазине приложений, использовать номер знакомой из другой страны, выдумывать адрес, чтобы скачать новые VPN. Они тоже какое‑то время работали, а потом отваливались. Сейчас у нас с родителями платная подписка, она пока держится, но серверы внутри приложения постоянно приходится переключать.

Самое неприятное — постоянное напряжение из‑за базовых действий: включить музыку, открыть карту, прочитать новости. Еще несколько лет назад я не могла представить, что смартфон может превратиться в бесполезный кирпич, если очередной обходной способ перестанет работать. Мысль о том, что в какой‑то момент могут отключить вообще всё, очень тревожит.

Если VPN окончательно заблокируют, я даже не знаю, как жить дальше. Львиная доля контента, который я потребляю — и это касается не только подростков, — стала доступна только благодаря обходам. Это окно в мир, возможность понимать, как живут и думают люди в других странах. Без этого остаешься в крошечном замкнутом пространстве — дом, учеба и местная повестка.

В таком случае, скорее всего, все массово уйдут в VK — лишь бы не в навязанный государственный мессенджер. Для многих это кажется уже крайним вариантом.

О планах протестовать против блокировок я слышала, но и я, и большинство знакомых в итоге не пошли бы на такие акции. Причины у всех одинаковые: страх за безопасность, учеба, семья. Многие считают, что даже если они внутренне не согласны с происходящим, риск слишком высок, а шансы что‑то изменить — минимальны. Люди на словах недовольны, но кажется, что уже не верят в эффективность протестов.

Среди моих ровесников много скепсиса и даже агрессии. Я часто слышу от подростков реплики, высмеивающие идеи прав человека или любые либеральные ценности, и не понимаю, это влияние семьи, пропаганды или просто защитная реакция на усталость. Мне важно помнить о базовых правах и свободах, но спорю я редко — часто видно, что человек не готов пересматривать свои взгляды.

Думать о будущем тяжело. Я всю жизнь провела в одном городе, в одной школе и сейчас не знаю, стоит ли рисковать и уезжать. Советы взрослых здесь мало помогают: они жили в другое время и сами не понимают, что можно обещать сегодняшним подросткам. Идея учебы за границей кажется одновременно правильной и слегка романтизированной: понятно, что будет трудно, но оставаться в ситуации постоянных ограничений — тоже непросто.

Постоянное использование VPN уже не вызывает сильных эмоций — это настолько затянулось, что воспринимается как норма. Но в повседневной жизни это всё равно мешает: VPN то не работает, то его нужно включать и выключать, потому что зарубежные сайты открываются только с ним, а многие российские — наоборот, не работают при включенном VPN.

Серьезных провалов в учебе из‑за блокировок у меня не было, но мелкие истории случаются. Например, я списывал информатику, отправил задание в одну из нейросетей, получил часть ответа — и в этот момент отвалился VPN, сервис перестал отвечать и не выдал код. Тогда я просто переключился на другую нейросеть, работающую без обходных инструментов. Иногда не удавалось связаться с репетиторами — но бывало, что я и сам этим пользовался, делая вид, что мессенджер «лежит» и ответа отправить невозможно.

Помимо нейросетей и телеграма мне нужен YouTube — и для учебных видео, и для фильмов и сериалов. Сейчас я пересматриваю киновселенную Marvel в хронологическом порядке. Иногда смотрю что‑то на «VK Видео» или нахожу сайты через поиск в браузере. Бывает, захожу в зарубежные соцсети — для этого тоже нужен VPN. Читать предпочитаю бумажные книги или легальные электронные сервисы, которые пока еще работают.

Из способов обхода блокировок я использую только VPN. Один мой друг поставил себе специальное приложение, которое якобы позволяет пользоваться мессенджером без VPN, но сам я его не пробовал.

По моим наблюдениям, активнее всего блокировки обходят именно молодые. Кому‑то нужно общаться с друзьями за пределами России, кто‑то зарабатывает на запрещенных платформах. Пользоваться VPN сейчас умеют почти все — без них не войти ни в один привычный сервис, разве что в отдельные игры.

Что будет дальше, я не знаю. В новостях проскакивали сообщения, что власти якобы собираются ослабить блокировку телеграма из‑за недовольства людей. Мне кажется, этот мессенджер сам по себе не «дискредитирует ценности» и вряд ли является главной угрозой.

О митингах против блокировок я, честно говоря, не слышал, мои друзья тоже. Думаю, все равно бы не пошел: родители вряд ли отпустили бы, да и интереса у меня к таким акциям немного. Кажется странным митинговать именно из‑за одного мессенджера, когда есть куда более серьезные темы. Хотя, возможно, начинать действительно приходится с малого.

Меня в целом мало интересует политика. Я понимаю, что многие считают такое безразличие неправильным, но мне всегда было все равно на споры политиков и скандалы. Понимаю, что кто‑то должен этим заниматься, чтобы не скатиться к полному тоталитаризму, но сам в это погружаться не хочу. Даже при подготовке к экзамену по обществознанию политический блок для меня самый слабый.

В будущем я хочу заняться бизнесом. С детства смотрю на дедушку‑предпринимателя и хочу пойти по его пути. Насколько сейчас хорошо вести бизнес в России, не знаю: наверное, многое зависит от конкретной сферы и конкуренции.

Кажется, что блокировки по‑разному влияют на предпринимателей. Кому‑то, возможно, даже выгодно, что западные бренды и крупные международные компании ушли с рынка — освободилось место для локальных игроков. С другой стороны, людям, которые зарабатывали через зарубежные платформы, теперь приходится постоянно жить с пониманием, что бизнес могут отключить в любой момент — и это, мягко говоря, не добавляет уверенности.

О переезде за границу я пока всерьез не думал. Мне нравится жить в Москве: город развит, работает ночью, по ощущениям безопаснее многих европейских столиц. Здесь мои друзья и родственники, улицы и правила мне понятны. Поэтому пока я не представляю себе жизнь где‑то еще.

Я начала интересоваться политикой в 2021 году, во время митингов после громкого уголовного дела против оппозиционного политика. Старший брат тогда много со мной обсуждал происходящее, я начала следить за новостями. Потом началась война, и в какой‑то момент абсурдных и страшных новостей стало так много, что я поняла: если буду продолжать погружаться без пауз, просто не выдержу. Тогда мне диагностировали тяжелую депрессию.

С тех пор я сознательно стараюсь меньше тратить эмоций на действия государства. К блокировкам отношусь с нервным смехом: они были ожидаемы, но каждый новый запрет выглядит как очередной виток абсурда. Мне 17, я человек, который буквально вырос в интернете: первый смартфон с доступом в сеть появился у меня в начальной школе. Вся жизнь — учеба, хобби, общение — завязана на сервисы, которые сейчас либо замедляют, либо закрывают. Телеграм, YouTube, игровые и образовательные платформы — у них нет полноценных аналогов. Заблокирован даже сайт для игры в шахматы, что звучит совсем нелепо.

Телеграмом в моем окружении последние годы пользуются все — от друзей до бабушки. Мой брат живет в Швейцарии, и раньше мы спокойно созванивались по телеграму или WhatsApp, а теперь приходится искать обходные пути, ставить прокси, DNS‑серверы и отдельные программы. Многие из этих решений сами по себе собирают данные, но все равно кажутся безопаснее, чем отдельные государственные платформы.

Еще пару лет назад я не знала, что такое прокси или DNS, а сейчас у меня выработалась привычка постоянно их включать и выключать. На ноутбуке установлена программа, которая отправляет трафик для YouTube и Discord через другие узлы — по сути, это тоже один из способов обхода национальных ограничений.

Блокировки мешают и развлекаться, и учиться. Чат класса, который был в телеграме, пришлось перенести в VK. С репетиторами мы привыкли созваниваться в Discord, но и он стал работать нестабильно — пришлось переходить на Zoom или другие аналоги. Некоторые отечественные платформы для видеозвонков, мягко говоря, оставляют желать лучшего: постоянные лаги и обрывы делают занятия почти невозможными. Заблокировали популярный сервис для создания презентаций, и мне пришлось перестраивать весь учебный процесс на другие инструменты.

Сейчас я заканчиваю 11‑й класс, поэтому времени на развлекательный контент мало. Утром могу полистать короткие видео, чтобы проснуться, вечером посмотреть ролик на YouTube — для этого приходится запускать отдельные обходные программы. Даже чтобы поиграть в любимую мобильную игру, мне нужен VPN.

Для моих ровесников умение обходить блокировки стало чем‑то вроде базового цифрового навыка, как умение пользоваться смартфоном. Иначе большая часть интернета попросту недоступна. Родители тоже начали разбираться, но некоторым взрослым откровенно лень: им проще уйти на ограниченные, но «разрешенные» альтернативы.

Мне сложно поверить, что государство остановится на уже введенных ограничениях. Западных сервисов, которые еще можно заблокировать, слишком много. Иногда складывается впечатление, что кто‑то просто вошел во вкус: каждое новое ужесточение добавляет гражданам дискомфорта, но не решает заявленных проблем.

О молодежном анонимном движении, призывающем протестовать против блокировок, я слышала, но доверия к нему немного: организаторы заявляли о согласованных митингах, которые на деле не были разрешены. На этом фоне другие инициативные группы, пытавшиеся согласовать законные акции, казались более серьезными. Мы с друзьями даже планировали пойти, но в итоге из‑за путаницы и переносов ничего не состоялось.

Я придерживаюсь либеральных взглядов и хочу хоть как‑то выражать свою позицию. Даже понимая, что один митинг не изменит систему, важно не молчать. Но при этом я понимаю и тех, кто боится участвовать: риски действительно высокие, а последствия могут быть тяжелыми.

Будущего в России я пока не вижу. Я очень люблю местную культуру, язык, ментальность — всё, кроме того, как устроена власть. Но понимаю, что если ничего не изменится, устроить здесь жизнь так, как я хочу, будет невозможно. Я не собираюсь жертвовать собственным будущим только из любви к стране, особенно если одна я не могу повлиять на происходящее.

Планирую поступать в магистратуру в одной из европейских стран и какое‑то время жить там. Если в России ситуация не изменится, возможно, останусь и насовсем. Чтобы вернуться, мне нужна была бы смена политического курса и реальные гарантии свобод: пока мы, к сожалению, движемся в противоположном направлении.

Я хочу жить в свободной стране и не бояться случайно сказать «лишнее». Не бояться близости с друзьями на улице — чтобы никто не увидел в этом «нарушения традиционных ценностей». Постоянный страх и самоцензура очень сильно бьют по ментальному здоровью, которое и так у многих подростков в уязвимом состоянии.

Учусь в 11‑м классе и не представляю, чего ждать от завтрашнего дня, хотя именно сейчас нужно думать о будущем. Я часто слышу от сверстников, что они в моральном тупике и не чувствуют в стране безопасности. Многие мечтают уехать, но не имеют такой возможности. В воздухе витает надежда, что что‑то изменится — что люди начнут искать достоверную информацию, критически относиться к происходящему и пытаться на него влиять. Подросткам хотелось бы в это верить.