К началу полномасштабного конфликта между Россией и Украиной в стране сложился один из самых развитых цифровых рынков в мире. Крупные технологические компании почти не пострадали напрямую от боевых действий и санкций, но тысячи квалифицированных специалистов уволились и уехали. Те, кто остался, наблюдали, как по очереди блокируются десятки сервисов — от социальных сетей до игровых площадок, — а в приграничных регионах периодически отключают мобильный интернет. В 2026 году государственная политика в сети стала еще жестче: начались эксперименты с «белыми списками» разрешённых ресурсов, заблокировали популярный мессенджер и многие VPN‑сервисы, в том числе те, которыми пользовались российские программисты. Пять работников IT‑сферы из Москвы рассказали, как они переживают новые ограничения и что это значит для их работы.
В тексте встречается обсценная лексика.
Имена некоторых собеседников изменены в целях безопасности.
«Я одна в этом кошмаре»: проектный менеджер федерального телеком‑оператора
Полина, проджект‑менеджер в крупной телекоммуникационной компании
В работе мы привыкли общаться в заблокированном сейчас мессенджере. Никто официально не запрещал его для рабочих обсуждений. Формально всё должно идти по электронной почте, но это неудобно: не видно, прочитано ли письмо, ответы приходят медленно, с вложениями часто возникают проблемы.
Когда с мессенджером начались серьёзные перебои, нас в спешке попытались пересадить на другой софт. В компании давно есть собственный корпоративный чат и сервис для видеозвонков, но приказа перейти на них полностью так и не появилось. Более того, нам прямо сказали не обмениваться в этом мессенджере ссылками на рабочие пространства и документы: у него нет должной защиты, нельзя гарантировать тайну связи и безопасность данных. Ситуация выглядит абсурдно.
Сам мессенджер работает плохо. Сообщения могут идти с большим лагом, заметно урезан функционал: есть чаты, но нет каналов, нет индикации прочтения. Приложение лагает, на смартфоне клавиатура перекрывает половину окна диалога и не видно последних сообщений.
Сейчас внутри компании каждый выкручивается как может. Старшие коллеги продолжают пользоваться электронной почтой, хотя это крайне неудобно. Большинство, включая меня, остаётся в заблокированном мессенджере и подключается через VPN. Корпоративный VPN его не поддерживает, поэтому, чтобы написать коллегам, мне приходится переключаться на личный зарубежный сервис.
Разговоров о том, чтобы как‑то помогать сотрудникам обходить блокировки, я не слышала. Скорее чувствуется курс на полный отказ от запрещённых ресурсов. Коллеги реагируют на всё происходящее иронично, как на очередную диковатую новость. Меня такая отстранённость угнетает: есть ощущение, что только я воспринимаю происходящее как действительно серьёзное закручивание гаек.
Блокировки усложняют всё: от доступа к информации до связи с близкими. Возникает чувство, будто над тобой постоянно нависает серая туча. Пытаешься адаптироваться, но страшно, что в итоге просто привычно смиришься с новой реальностью, хотя меньше всего этого хочешь.
О планах обязать сервисы блокировать пользователей с VPN я знаю лишь в общих чертах: новости сейчас читаю всё более поверхностно — морально тяжело вникать. Постепенно приходит осознание, что приватность растворяется, а повлиять на процесс невозможно.
Моя единственная надежда — что существует некая невидимая «лига свободного интернета», которая уже придумывает новые способы обходить ограничения. Когда‑то VPN‑сервисов тоже не существовало, а потом они появились и годами работали. Хочется верить, что для людей, не готовых мириться с ограничениями, со временем создадут новые инструменты маскировки трафика.
«Полностью запретить VPN — как вернуться к гужевому транспорту»
Валентин, технический директор московской IT‑компании
До пандемии в отрасли использовалось множество решений зарубежных вендоров. Интернет развивался огромными темпами, высокие скорости были доступны не только в столице, но и в регионах. Операторы предлагали безлимитный мобильный интернет по очень низким ценам.
Сейчас картина гораздо мрачнее. Видна деградация сетей, устаревание оборудования, задержки с его заменой и обслуживанием, растут сложности с развитием новых линий и расширением проводного доступа. Ситуацию усугубляют отключения связи в периоды угрозы беспилотных атак: мобильные сети глушат, альтернативы в этот момент нет, и люди массово тянутся к проводному интернету. Операторы завалены заявками, сроки подключения увеличиваются. Я, например, уже полгода не могу провести нормальный интернет на даче. С точки зрения инфраструктуры интернет явно откатывается назад.
Все эти ограничения прежде всего бьют по удалённой работе. Во время пандемии бизнес увидел её экономическую выгоду, многие компании отказались от лишних офисных площадей. Теперь вынужденное возвращение сотрудников в офис снова увеличивает расходы.
Наша компания небольшая, и основная инфраструктура полностью под нашим контролем: мы не арендуем чужие облака и не зависим от внешних дата‑центров.
Полностью заблокировать VPN, на мой взгляд, нереально. VPN — это не один конкретный сервис, а базовая технология. Её тотальный запрет в современных условиях равнозначен отказу от автомобилей в пользу конных повозок. Если заблокировать все VPN‑протоколы, перестанет работать банковская инфраструктура, банкоматы, платежные терминалы — экономическая жизнь просто остановится.
Скорее всего, и дальше будут применять точечные блокировки отдельных сервисов. Поскольку мы используем собственные решения, ожидаю, что основная часть проблем обойдёт нас стороной.
К идее «белых списков» я отношусь двояко. С одной стороны, понятно стремление создать защищённые сети с заранее одобренными ресурсами. С другой — сейчас в такие списки включено ограниченное число компаний, и принцип отбора непрозрачен. Это порождает нездоровую конкуренцию, когда одни игроки оказываются в привилегированном положении по сравнению с другими. Нужны понятные и по возможности некоррупционные критерии попадания в такие списки.
Если компания добьётся включения в «белый список», её ресурсы также получат привилегированный доступ. Сотрудники смогут подключаться к корпоративной IT‑инфраструктуре и через неё выходить на внешние сервисы, в том числе зарубежные, необходимые для работы. Самим иностранным сайтам и платформам, вероятно, путь в такие списки будет закрыт, но бизнесу всё равно придётся пользоваться VPN для выхода за границу, так что вопрос доступа остаётся критически важным.
К усилению ограничений я отношусь относительно спокойно: любую техническую преграду можно попытаться обойти. Когда начались массовые проблемы с заблокированным мессенджером, мы заранее подготовили решение, позволяющее сотрудникам продолжать пользоваться им без перебоев. В этом смысле дорогу действительно осилит идущий.
Часть ограничений, связанных с угрозой беспилотных ударов или с блокировкой сайтов, признанных распространителями экстремистского контента, мне понятна с точки зрения официальной логики. Но блокировки крупных международных площадок вроде видеохостингов и соцсетей вызывают вопросы. На этих платформах есть много полезной информации, и было бы разумнее не закрывать к ним доступ, а использовать их для распространения собственной позиции и конкурировать за внимание аудитории.
Отдельное раздражение вызывают инициативы ограничивать работу приложений на устройствах с активным VPN. Я, например, использую VPN‑клиент на телефоне, чтобы подключаться к рабочей инфраструктуре и экстренно решать задачи, а не для обхода блокировок. Однако в методических рекомендациях такая разница никак не учитывается. Непонятно, по какому принципу предполагается делить VPN на «хороший» и «плохой».
Прежде чем «вырубать всё подряд», бизнесу нужны чёткие списки разрешённых решений — официально одобренных клиентов, протоколов и сервисов. Сейчас многие решения принимаются без предварительной технической и организационной подготовки, и от этого страдают и компании, и обычные пользователи.
«Жить в России стало неудобно, но из‑за рилсов уезжать странно»
Данил, фронтенд‑разработчик в крупной технологической компании
Ужесточение контроля над интернетом не стало для меня сюрпризом. Разным государствам выгодно развивать собственные суверенные сегменты сети: Китай уже прошёл по этому пути, сейчас похожие процессы идут и в других странах. Желание властей полностью контролировать национальный интернет вполне предсказуемо.
Конечно, всё это раздражает: блокируются привычные сервисы, а замены пока далеки от идеала, ломаются пользовательские привычки. Если когда‑нибудь удастся создать полноценные аналоги, всё нормализуется — вопрос в том, получится ли. В стране много сильных программистов, поэтому упирается всё скорее в политическую волю, чем в компетенции.
На мою работу последние блокировки почти не повлияли. В компании изначально использовали собственный мессенджер, и все рабочие чаты и каналы давно живут там. Функционал сопоставим с популярными западными решениями, разве что на отдельных устройствах приложение работает не так плавно, как хотелось бы.
Некоторые зарубежные нейросетевые сервисы нам доступны через корпоративные прокси, но ряд инструментов компания сознательно ограничивает по соображениям информационной безопасности — чтобы код и внутренние данные не утекали в сторонние системы. Вместо этого активно развиваются собственные модели и помощники для разработчиков, обновления выходят очень часто, и в целом ими довольны.
С точки зрения рабочего процесса влияние новых ограничений практически нулевое. Но как обычному пользователю мне неудобно, что приходится постоянно включать и выключать VPN. У меня нет российского гражданства, поэтому ко многим решениям я отношусь отстранённо, но бытовые неудобства никуда не деваются.
Особенно тяжело стало поддерживать связь с родственниками за границей: далеко не везде можно спокойно созвониться, в каждом приложении действуют свои ограничения. Пока подберёшь рабочую комбинацию сервисов и настроек, уходит масса времени и нервов. Некоторые рассматривают новые отечественные платформы, но многие боятся лишнего контроля и слежки.
Жизнь в России объективно стала менее комфортной, однако я не уверен, что это само по себе заставит меня уехать. Интернет в моей жизни в первую очередь нужен для работы, а ключевые служебные сервисы вряд ли тронут. Всё остальное — мемы, короткие видео и развлечения. Странно менять страну проживания только из‑за запрета развлекательного контента.
Неясно, до какого уровня должна дойти закрытость сети, чтобы это стало для меня последней каплей. Раньше я шутил, что уеду, если заблокируют игровые платформы, но сейчас практически не играю. Пока работают базовые инфраструктурные службы — доставка, такси, банковские приложения, — переезд кажется не столь очевидным.
«Бороться с VPN по методичкам — дорого и малоэффективно»
Кирилл, iOS‑разработчик в крупном российском банке
Большинство наших внутренних процессов уже перевели на корпоративные решения или доступные аналоги. От зарубежного софта, поставщики которого прекратили работу на российском рынке, банк начал отказываться ещё в 2022 году, поставив задачу максимальной независимости от внешних подрядчиков. Многие сервисы теперь свои, но есть области, где импортозамещение принципиально невозможно — например, разработки под экосистему Apple, где сама платформа монопольна.
Прямые блокировки VPN нас затрагивают незначительно: для служебного доступа используются собственные протоколы. Массовых сбоев подключения к рабочим системам пока не было. Гораздо ощутимее оказались эксперименты с «белыми списками»: в периоды тестирования можно было просто выехать из дома и внезапно остаться без связи.
При этом компания не демонстрирует каких‑то экстренных мер: нет новых инструкций на случай отключений, нас не пытаются массово возвращать в офис, мотивируя рисками удалёнки. Внешне всё происходит так, словно ничего не изменилось.
От популярного мессенджера банк отказался ещё несколько лет назад. Тогда вся коммуникация в одночасье переехала во внутренний чат. Признавали честно: продукт сырой, придётся потерпеть. Со временем его доработали, но он всё равно воспринимается многими сотрудниками как менее удобная замена.
Часть коллег специально покупала дешёвые смартфоны на другой операционной системе, чтобы устанавливать на них только корпоративные приложения. Среди объяснений звучали опасения насчёт прослушки и тотального контроля. Лично я использую служебные программы на основном устройстве и не вижу в этом проблемы.
Методические рекомендации, согласно которым приложения должны проверять, включён ли у пользователя VPN и при необходимости ограничивать доступ, с технической точки зрения выглядят крайне спорно. На iOS разработчик получает ограниченный набор возможностей, и отследить использование стороннего VPN‑клиента зачастую попросту нереально. Фактически выполнить все пункты подобных документов технически невозможно.
Кроме того, современный VPN нередко поддерживает раздельное туннелирование: пользователь может вывести отдельные приложения за пределы шифрованного канала и заходить в них напрямую. В таких условиях попытки «борьбы с VPN» за счёт ограничений приложений выглядят не только избыточно дорогими, но и малоэффективными. Уже сейчас технические средства фильтрации не всегда справляются: время от времени пользователи замечают, как заблокированные сервисы внезапно начинают работать без обходных инструментов.
На этом фоне перспектива широкого внедрения «белых списков» выглядит куда более реалистичной и потому пугающей. Разрешить доступ только к ограниченному набору ресурсов технически проще, чем постоянно расширять зону блокировок.
Мне хочется верить, что значительная часть сильных инженеров, способных реализовать масштабные системы тотального контроля, по моральным причинам не участвуют в подобных проектах. Возможно, это самообман, но он помогает сохранять внутреннее равновесие.
Эпопея с ужесточением контроля длится уже несколько месяцев. Сначала казалось, что техническая некомпетентность не позволит реализовать масштабные блокировки. Однако практика «белых списков» показала, что при желании можно довольно эффективно ограничивать доступ к внешним сервисам. Это усилило ощущение безысходности, особенно у тех, чья работа тесно связана с зарубежными инструментами и экосистемами.
Помимо основной занятости у меня есть личные проекты, завязанные на ИИ‑сервисы, многие из которых в России доступны лишь через обходные пути. При полном развертывании «белых списков» я потеряю доступ к инструментам, которые многократно повышают мою продуктивность, а вместе с этим — и возможность выполнять обязательства перед заказчиками. В таком случае единственным выходом может стать переезд.
Уже сейчас раздражает, что VPN приходится держать включённым практически постоянно, а любое ужесточение правил оборачивается очередной волной технических и бытовых сложностей. Как только успеваешь привыкнуть к новым условиям, появляются новые ограничения.
«Технически я спокоен, но сила свободного интернета — в доступе большинства, а не меньшинства»
Олег, бэкенд‑разработчик в европейской компании, работает удалённо из Москвы
Ужесточение контроля над интернетом я переживаю особенно болезненно. Меня тревожит и то, как меняются крупнейшие технологические компании, и то, какие полномочия получает государство. Складывается впечатление, что стремятся ограничить и отфильтровать всё подряд, параллельно выстраивая инфраструктуру слежки.
Особенно пугает рост компетенций регуляторов: если раньше казалось, что многие инициативы останутся на бумаге, то теперь они всё чаще воплощаются в работающие механизмы. Это создаёт тревожный прецедент и для других стран: при желании любая юрисдикция может пойти по пути усиления цензуры и техконтроля.
Я живу в России, но работаю на зарубежный бизнес, и в новых условиях это становится всё сложнее. Рабочий VPN использует протокол, который в стране заблокирован. Подключиться к нему напрямую нельзя, а последовательно запускать два разных клиента на одном устройстве тоже не всегда возможно. Пришлось срочно покупать новый роутер, настраивать VPN на нём, а уже через этот «тоннель» подключаться ко второй, служебной сети. Сейчас таким образом я получаю доступ ко всем рабочим ресурсам.
Если режим «белых списков» заработает в полную силу, есть риск, что и эта схема перестанет функционировать, и тогда возможности нормально работать из России у меня просто не останется. В таком случае вопрос переезда перестанет быть теоретическим.
Крупные российские IT‑компании и телеком‑операторы, на мой взгляд, за последние годы окончательно срослись с государством. Когда‑то многие из них вызывали уважение инженерной культурой и сложностью задач, но теперь ассоциируются с поддержкой репрессивных механизмов и цензуры. Работать в таком контуре я не готов и не вижу для себя там профессиональных перспектив.
Одновременно с этим из страны ушли компании, которые долгое время считались витриной российского IT‑рынка и были очень успешны на мировом уровне. Они разорвали связи с российской юрисдикцией. Наблюдать этот процесс было грустно, но ожидаемо.
Ресурсы, которыми располагают органы, отвечающие за фильтрацию и блокировки, тоже вызывают тревогу. За несколько лет они получили серьёзные политические и технические возможности, фактически принуждая провайдеров устанавливать их оборудование и участвовать в реализации всё более сложных схем контроля. Это уже отразилось на стоимости доступа в сеть: пользователи вынуждены переплачивать за инфраструктуру, которая в итоге работает против их интересов.
Сейчас у регуляторов появляются инструменты, позволяющие в любой момент «по щелчку» перейти к режиму ограниченного доступа по «белым спискам». Пока остаются определённые технические ухищрения, позволяющие обойти фильтрацию, но принципиально не существует таких протоколов, которые нельзя было бы попытаться заблокировать при достаточном ресурсе и мотивации.
В этой ситуации я считаю важным, чтобы как можно больше людей осваивали навыки самостоятельной защиты своего доступа к информации. Поднять собственный VPN‑сервер сегодня не так сложно и относительно недорого, при этом менее распространённые протоколы могут дольше оставаться вне фокуса массовых блокировок. Один такой сервер способен обслуживать заметное число пользователей.
Задача тех, кто занимается тотальным контролем, — сделать свободный интернет недоступным для большинства и оставить его только для тех, кто готов тратить время и деньги на сложные обходные схемы. Уже сейчас массовые и простые решения постепенно закрываются, и многие пользователи переходят на те платформы и сервисы, которые технически проще контролировать.
Кто‑то после блокировок переносит общение в новые мессенджеры и считает это выходом, но фактически часть аудитории уже выведена из‑под влияния относительно независимых площадок. Регуляторы работают не на то, чтобы перекрыть кислород абсолютно всем, а на то, чтобы ограничить доступ подавляющему большинству.
С технической точки зрения я чувствую себя достаточно защищённым и пока могу обеспечить себе устойчивый доступ к ресурсам. Но это не повод для радости. Свободный обмен информацией ценен только тогда, когда остаётся массовым. Если доступ сохраняется лишь у небольшой группы подготовленных людей, битва за свободный интернет, по сути, уже проиграна.
